Михайловский период творчества 1824-1826 гг
Пушкин пробыл в ссылке в Михайловском относительно недолго.
Но эти годы оказались важнейшими в его творчестве: именно в этот период совершился его переход к реализму, а в центре творческих размышлений оказалась проблема народности.
Приезд Пушкина в Михайловское был печальным: дружеские связи, горячая любовь были разорваны грубым полицейским вмешательством. После шумной и веселой Одессы в Михайловском было скучно. К тому же у Пушкина произошла резкая ссора с родителями, вставшими на сторону властей. К счастью, родители вскоре покинули Михайловское. Пушкин остался один. Только няня Арина Родионовна осталась коротать с ним долгие вечера. Одиночество скрашивалось лишь поездками в соседнее село Тригорское, где жила милая семья Осиповых-Вульфов. Сама хозяйка, умная и образованная П. А. Осипова была еще не стара, а дом был полон ее дочерьми, племянницами, двоюродными племянницами и приезжими гостьями. К шумному хороводу девиц, то веселых, то мечтательных и почти всегда влюбленных, порой присоединялись два дерптских (тартуских) студента: сын Осиповой от первого брака Вульф и поэт Языков. В разговорах с ними Пушкин мечтал о посещении Тарту:
Давно б на Дерптскую дорогу
Я вышел утренней порой
И к благосклонному порогу
Понес тяжелый посох мой...
Но выезд из Михайловского был ему запрещен... Дружеские встречи, ночные беседы за пуншем или «вальсы резвые» в Тригорском были краткими. Основное время занимали одинокие прогулки, чтение книг, размышления и, конечно, творчество.
Пушкин нуждался в спокойном, вдумчивом размышлении, и одиночество, тишина, спокойная, задумчивая северная природа этому способствовали.
Требование народности литературы было выдвинуто декабристами и входило в их понимание романтизма. Они истолковывали народность как обращение к народному языку и темам из родной истории. Пушкин подошел к этому вопросу иначе: слабость дворянских революционеров он видел в их отрыве от народа. Поэтому задачу народности литературы он понимал как изучение народной психологии, национального склада души, особенностей народного менталитета. Эти черты сильнее всего, по его мнению, выражаются в фольклоре. Преодоление разрыва с народом мыслилось им как задача культурно-психологическая. Именно эти размышления определили главные произведения Пушкина этих месяцев: поэму «Цыганы», центральные главы «Евгения Онегина» и трагедию «Борис Годунов». Они же толкнули Пушкина на изучение и собирание русского фольклора: Пушкин записывает сказки Арины Родионовны, ходит по ярмаркам и записывает народные песни. Одновременно он изучает фольклор других народов: читает немецкие сказки, Коран и другие источники народной поэзии.
Политические вопросы, связанные общими размышлениями над характером народа, волновали Пушкина еще на юге. Теперь он решил в художественной форме рассмотреть два самых сложных и мучительных из них: в чем природа деспотизма и в чем состоит секрет терпения народа, его готовности смириться перед тиранической властью. Толчком к созданию трагедии явилось чтение «Истории государства российского» Карамзина, с одной стороны, и драм Шекспира, с другой. В Михайловском Пушкин пережил настоящее увлечение Шекспиром (он настолько овладел английским языком, что читал Шекспира в подлиннике). Психологическая глубина, разносторонность характеров Шекспира помогли Пушкину в его поисках дороги к реализму.
Одновременно с этим Пушкина волнуют вопросы, которые принято называть вечными, часто их называют «проклятыми: тема Судьбы, Рока, человеческих страстей. Эти вопросы могут быть решены только в плане религиозном.
О духовном перевороте в этот период свидетельствуют общая направленность поэмы «Цыгане» и «Подражание Корану», над которым Пушкин работал по приезде в Михайловское; о том же говорит заупокойная служба по Байрону.
Смерть Александра I и восстание декабристов 14 декабря 1825 г. в Петербурге застали Пушкина в Михайловском. Потянулись дни, полные тревоги. В обстановке наступившего правительственного террора люди старались не писать писем: никто не знал, на кого обрушится следующий удар. Пушкин не получает известий от друзей. Мысли о Пущине, Кюхельбекере, кишиневских друзьях-декабристах его мучат: в рукописях он непрерывно рисует их портреты. 24 июля 1826 г. Пушкин узнал потрясшую его весть о казни пяти вождей восстания; в бумагах его появляется рисунок: виселица, на ней пять тел, сверху подпись: «И я бы мог...» (далее неразборчиво).
Утром 4 сентября 1826 г. няня Пушкина — Арина Родионовна прибежала в Тригорское. М. И. Осипова вспоминала: «Седые волосы ее беспорядочными космами спадали налицо и плечи; бедная няня плакала навзрыд». Ночью приехал полицейский офицер и увез Пушкина в Москву, где после коронации находился новый царь Николай I.
Пушкина везли без остановок, как важного преступника, и утром 8 сентября он увидал силуэты московских церквей и башен. Прямо с дороги его провели в кабинет царя. Николай I, который только что расправился с декабристами, отдавал себе отчет в том, сколь низка его популярность в обществе. И он, и генерал Бенкендорф, начальник только что созданного III отделения императорской канцелярии — учреждения, на которое был возложен весь тайный надзор и руководство политической полицией (Бенкендорф был и шефом корпуса жандармов), понимали, сколь выгодно для власти проявить «милость» в отношении самого популярного в России поэта. Николай I, обладавший не только выучкой образцового солдата, но и незаурядным дарованием актера, решил разыграть перед Пушкиным роль царя-реформатора, нового Петра I, готового мирными средствами осуществить многое из того, чего декабристы хотели добиться вооруженной рукой. Перед Пушкиным предстал высокий молодой красавец (царю было 30 лет, а смолоду Николай I был очень красив) с величественными манерами. Царь сумел создать у поэта иллюзии относительно близких важных реформ, в туманной форме Николай, видимо, намекнул и на возможность прощения декабристов. (О реформах царь действительно в это время думал, но прощать политических врагов не собирался — характер его был мелочно-мстительным.) Самому Пушкину царь объявил возвращение из ссылки и обещал для его произведений свободу от цензуры («Я буду твоим цензором»,— сказал он).
Входя в кабинет царя, Пушкин приготовился к худшему: в его кармане было смелое стихотворение «Пророк», отчетливо декабристское по духу, и он был готов бросить его на стол императору. В разговоре Пушкин держался исключительно смело и на прямой вопрос прямо ответил, что, если бы 14 декабря он был в Петербурге, то находился бы в рядах восставших.
Однако очевидно, что в ходе беседы у Пушкина возникли определенные надежды на возможность сотрудничества с правительством в деле проведения прогрессивных реформ. Ему показалось, что его личное влияние на царя может быть полезным родной стране. При всем его сочувствии декабристам, Пушкин убедился, что революционное движение, не опирающееся на народную поддержку, обречено на неудачу, стихийный же народный бунт представлялся ему силой только разрушительной. В этих условиях он пришел к выводу о необходимости идти на компромиссы с правительством. Однако это была не капитуляция, а именно компромисс: Пушкин разговаривал с царем как равный и ставил условия, на которых сотрудничество возможно. Основным условием была реформаторская прогрессивная деятельность власти и милость по отношению к декабристам. Не случайно в конце жизни в стихотворении «Памятник» Пушкин главной своей заслугой перед потомством считал:
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.
Своих взглядов Пушкин не скрывал и менять их не собирался, но обещал воздерживаться от публичных выпадов против правительства. Жуковскому он писал: «Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости». Разочарование в Николае I далось Пушкину не сразу, но в 1834 г. он записал в дневнике горькие слова: «В нем много от прапорщика и очень мало от Петра Великого».
В 1826 г. Пушкин не знал, что на реформы у Николая не хватит смелости, да и в душе его «прапорщик» победит «Петра Великого», что обещание «милостей» окажется обманом, что для него самого освобождение из ссылки и свобода от цензуры обернутся новыми стеснениями: для каждой поездки надо будет испрашивать разрешений у Бенкендорфа, он же фактически окажется и цензором пушкинских стихов — цензором мелочным и придирчивым.
|
